|
Рассуждающее мышление
1. Искание
Одна из самых ранних игр интеллектуального характера в том смысле, что ребенку приходится в ней думать, это - прятки. Прятаться любят даже совсем маленькие дети. Но в этой игре думать больше приходится не прячущемуся, но ищущему. Общеизвестно, как плохо умеют искать малыши. А так как эта игра предполагает и прятание, и искание, то сами по себе, непобуждаемые более взрослыми, малыши не очень увлекаются этой игрой. По имеющимся у меня анкетам школьников об их любимых играх можно утверждать, что наиболее увлекаются игрой в прятки в конце предпубертального детства (4-5-й классы), причем наиболее развитые предпочитают в этой игре искать.
Кроме пряток, во всевозможных вариантах их из игр интеллектуального характера в предпубертальном детстве популярны игры типа мозаики, "конструктора" и т. п. Но в этих играх также существенный момент - искание (подыскивание подходящей части).
Всевозможные игры и занятия типа угадывания загадок, начинающиеся еще в предпубертальном детстве, но наиболее популярные среди подростков (по моим материалам, эти игры любимы примерно в возрасте 6-го класса), - ярко интеллектуальные игры. Суть их также в искании: найти предмет, удовлетворяющий данным условиям. Но это такое уже искание, в котором выпал моторный элемент искания и осталось только мышление.
Мысленным исканием можно назвать и решение задач. Задача может быть рассматриваема как своеобразная загадка, требующая найти число. Решать задачу - значит искать число, удовлетворяющее данным условиям.
Подростковый возраст - возраст увлечения приключенческой литературой. Это. увлечение объясняется интересом детей к действию: приключенческая литература отличается напряженным, энергично развертывающимся действием. Но это объяснение, верное само по себе, чересчур общее, и не только приключение, как приключение, привлекает юного читателя. Приблизительно с начала подросткового возраста он, например, особенно выделяет "путешествия" (в юношеском возрасте - и исторические романы). Легко усмотреть в этом интересе отражение того расширения мышления в пространстве (и времени), о котором так много говорилось в предыдущих главах.
"Путешествия" и вообще рассказы географического характера сильно выигрывают в своем интересе для подростков, если они насыщены не только просто приключениями, но также поисками. Вспомним хотя бы ряд так увлекательных для подростков романов Жюля Верна. Эта до сих пор мало замеченная особенность тем не менее очень характерна: здесь мы имеем отражение в литературном интересе развития ищущего мышления (если можно так выразиться).
Общеизвестно тяготение подростков к детективной литературе. Можно осуждать это увлечение, но, чтобы бороться с ним, надо попытаться понять его. На фоне всего сказанного в этом параграфе легко напрашивается объяснение, что и в этом интересе отражается развитие все того же ищущего мышления.
Понаблюдаем, как ищет маленький школьник спрятавшегося товарища. В дополнение к своим наблюдениям я расспрашивал их самих. Иногда это даже не искание, а скорее подстерегание: он как бы притаивается сам и ждет, что спрятавшийся обнаружит себя, например выглянет. Во время поисков ищущий вообще максимально напрягает свой слух и очень внимательно смотрит. Его искание нередко не что иное, как очень внимательное восприятие. Но нередко он просто по памяти идет в те места, которые, как он помнит, обычно служат местами прятания: "Я знаю, где ребята прячутся" - так заявляли иногда испытуемые. Иногда же искание превращалось в простое блуждание.
До какой малой степени может играть роль в искании мышление, показывает простейший опыт, производимый мной с маленькими школьниками. Я говорил им: "Я спрятал в этой комнате одну вещь - найдите ее" - и, как это ни странно, некоторые младшие или наименее развитые дети тотчас же начинали искать ее. Характерно, что их искание было обыкновенно очень оживленным, своеобразной суетней. Были и такие случаи, когда, если я давал описание спрятанной вещи ("Небольшая знакомая вам вещь, лежит там, где ей вовсе не полагается лежать"), некоторые недостаточно вслушивались в описание или забывали его и искали, таким образом, неопределенную вещь. Среди таких испытуемых также наблюдается немало слишком поспешных. Как ни курьезен испытуемый, суетливо ищущий повсюду и в то же время на вопрос, что он ищет, отвечающий "не знаю", но не менее странен и тот ученик, не так уже редко встречающийся, который пытается решить задачу, не прочитав даже как следует условие ее. "Не спеши, вдумайся раньше", -нередко говорит учитель. Поспешность бросается в глаза и в поведении вышеуказанных испытуемых.
Но вот 3 испытуемых 5-го класса. Описав спрятанную вещь, я прошу их найти ее (это было пресс-папье с положенной на него коробкой спичек, лежащее в этой комнате на кушетке за ширмой). К моему удивлению, они продолжают сидеть. Они сидят и думают, иногда только оглядывая комнату в каком-либо направлении или подходя куда-либо и потом отходя обратно. Искание в значительной степени они производят не двигаясь, а мысленно. То, что у этих испытуемых наблюдается так ярко и полно, частично и не так заметно имеет место сплошь и рядом при игре в прятки: ищущий (чаще всего останавливаясь) задумывается и соответственно своей мысли решает, искать или не искать в таком-то месте или как ему обнаружить спрятавшегося.
Так моторное искание постепенно до известной степени заменяется мысленным исканием.
2. Развитие проблематических суждений
В чем состоит главным образом мышление при искании? Для выяснения этого вопроса я ставил испытуемому такой вопрос: "Представим, что мы входим в эту комнату и видим, разбито стекло в шкафу; вам надо найти, кто это сделал. Ну?" Испытуемые, ученики 2-го класса, отвечали предположениями: "Может быть, птичка", "Может быть, кошка", "Может быть, человек".
По моим наблюдениям, чем младше ребенок, тем в большей степени его предположение - ассерторическое положение [т. е. констатирующее факт]. В его высказывании нет "может быть", и было бы интересно проследить, когда впервые появляются у детей проблематические суждения. У моих испытуемых второклассников они уже фигурируют довольно заметно, но у наблюдаемой мной 5-летней дошкольницы я ни разу их не замечал. Вероятно, они появляются в начале школьного возраста, когда вообще ребенок начинает пользоваться критерием возможности и невозможности. До этого возраста суждения ребенка ассерторичны. Маленький ребенок ответил бы просто: "Птичка", "Кошка", "Ваня". Он полагает, а не предполагает.
Мои испытуемые маленькие школьники, высказывая проблематическое суждение, большей частью как бы успокаивались на нем. Если можно так выразиться, их проблематические суждения чрезвычайно близки еще к ассерторическим. Хотя испытуемый говорит: "Может быть, кошка", - чувствуется, что это - то, что для него наиболее вероятно, и, действительно, в дальнейшем разговоре он начинает уже отстаивать свое предположение. Но испытуемый старшего предпубертального возраста нередко высказывал не одно, а несколько предположений, тем самым указывая на неопределенность: "Может быть, кошка... может быть, кто из вас... не знаю" и т. п. К этому присоединялся нередко вопрос: "А кошка у вас есть?" Еще иначе вели себя испытуемые подростки. В первом же сеансе с пятиклассниками они сразу поставили контрвопрос: "А кто был в комнате?" Вместо проблематического суждения здесь уже проблема. Своеобразие ее состоит в том, что она представляет собой вопрос-предположение, т. е. вопрос, исходящий из находящегося в сознании предположения, что стекло разбил кто-нибудь из бывших в комнате.
Исследуя детские вопросы в школьном возрасте, т. Колосов подсчитал, как с возрастом растут вопросы типа "если", "можно ли", "может ли быть", "будет ли" и т. п., т. е. вопросы уж, несомненно, типа вопроса-предположения.
Процент этих вопросов во 2-м классе - 0, в 4-м - 10,7, в 7-м - 15,6.
Чем это объяснить? Работавший под моим руководством т. Сантросян исследовал, между прочим, насколько распространено среди детей игнорирование множественности причин. Он ставил такой вопрос: "Один мальчик встретил другого и заметил, что у него глаза красные; он сказал: "Ты плакал". Правильно ли он сказал?" Лишь 2% девятилеток приняли во внимание множественность причин, и в пределах начальной школы этот тест оказался недоступным для детей. Как раз этот возраст, как об этом говорилось раньше в отделе о каузальных объяснениях, является возрастом обогащения каузальными знаниями. У дошкольника этих знаний мало, и он дает только один ответ, так как он знает и помнит только одну причину. Но по мере развития каузальных знаний, так сказать, каузальной памяти, ребенок оказывается перед множественностью причин, и потому он менее уверен ("может быть") и в результате уже не утверждает, но спрашивает, однако, так, что его вопрос - то же предположение, но только в вопросительной форме.
В конечном счете получаются следующие стадии развития решающего проблемы мышления:

Даже в таком, казалось бы, элементарном поведении, как игра в прятки или искание спрятанной вещи, можно ясно наблюдать этот процесс развития. У маленького ребенка искание по преимуществу моторный акт: он ищет даже тогда, когда не знает, что спрятано, притом обычно уверенно, решительно, и когда действительность, практика его искания ставит его лицом к лицу с неудачей, довольно быстро бросает искать. Это моторное искание, где известную роль играют память и восприятие, но не мышление как таковое: он скорее движется, чем думает, ища. Поэтому, например, игра в прятки у дошкольников обычно плохо удается, и они скоро ее бросают. Дошкольник плохо ищет, если не помнит, не знает раньше, где прячут. Несравненно удачней проходит искание у маленьких школьников: они ищут в разнообразных направлениях и потому несравненно позже истощаются в своих поисках; чем старше они, тем чаще останавливаются в своих ищущих движениях, задумываясь, где бы мог спрятаться товарищ, тем большую роль в их искании играет предполагающее мышление. И наконец, мышление может настолько превалировать над движением, что, как мы видели, ищут скорее мысленно, чем суетясь по комнате. Очень эффективно это демонстрирует опыт с лабиринтом, начерченным на бумаге. Там, где малыш производит движения наудачу, не думая, а более старший - медленно ведя карандаш к выходу и задумываясь в это время, еще более старший сначала вдумывается (предварительная ориентировка без действия), а потом уже действует, а некоторые взрослые решили весь лабиринт сперва мысленно (при участии глаз), а затем брали карандаш и сразу проходили весь сложный лабиринт.
Маленький дошкольник не решает задач или, точнее говоря, он [начинает] решать их сразу, не думая. Общеизвестно, как, не задумываясь, он отвечает почти на любой вопрос. В школе задачи чуть ли не сразу встречают школьника. Но эти задачи не он ставит, а ему ставят. Это относится не только к математическим задачам. Опрошенные мной учителя на основании своих наблюдений подтверждали, что чем младше класс, тем меньше расположены дети задавать вопросы, и больше всего забрасывают учителя вопросами ученики именно старших классов. Вряд ли нуждается в особом доказательстве общеизвестное положение, что возраст полового созревания - возраст проблем, над решением которых подросток очень интенсивно, порой мучительно интенсивно думает, но в решении которых еще сравнительно слаб.
Но если подростковый возраст можно в этом смысле назвать возрастом проблем, то тот же подростковый возраст, но скорее ближе к старшему предпубертальному можно назвать возрастом предположений. И в разговорах между собой, и на уроках с учителем ученики средних классов то и дело аргументируют "а может быть", и в их доказательствах в этом возрасте "может быть" играет очень большую роль.
Вряд ли можно объяснить простым совпадением, что развитие решающего проблемы мышления и объясняющего мышления идет как бы параллельно: в дошкольном возрасте не развиты физико-каузальные объяснения и проблематические суждения; в предпубертальном детстве развиваются проблематические суждения и каузальные объяснения (но скорее как ответы, например, на вопросы учителя); подростковый возраст - возраст проблемы и спонтанных объяснений. Здесь не случайное совпадение, но в различной форме выраженное развитие одного и того же мышления, выходящего за пределы данного в этот момент воспринимаемого и опирающегося уже на сравнительно богатую память.
3. Суждение по аналогии
Лишь немного отделов в логике разработаны настолько слабо, как учение об аналогии. Но то, что пишется об аналогии в учебниках психологии, умудряется быть еще слабее. Классическим примером совершенно фантастической рационализации детского мышления является столь часто встречающееся в учебниках психологии приписывание умозаключений по аналогии чуть ли не грудным младенцам: "Я ожегся о горящую свечу; это тоже горящая свеча, и, значит, она может ожечь". Даже если допустить такое с трудом допустимое предположение, что неговорящий ребенок каким-то образом умеет так рассуждать, то все же ясно, что моментальное отдергивание его руки от огня новой свечи длится гораздо меньше времени, чем сколько понадобилось бы, если бы он при этом "умозаключал по аналогии". Он не рассуждает по аналогии, а действует по аналогии. Умозаключениям по аналогии задолго предшествуют действия по аналогии.
Здесь не место входить в рассматривание того, чем объясняются действия по аналогии, и для наших целей достаточно хотя бы такого объяснения: сходные причины имеют, при прочих равных условиях, сходные действия.
Высказывание суждений есть тоже своего рода действие. Поэтому нет ничего удивительного в том, что на сходные явления субъект реагирует сходными суждениями. Даже, если можно так выразиться, это совсем не удивительно, так как слова имеют сравнительно общий характер. А так как детское познание, как это уже многократно устанавливалось предшествующими психологами, довольно плохо дифференцирует, то у маленького ребенка найдется много, пожалуй, больше, чем следует, случаев высказывать одно и то же суждение по поводу разных, лишь частично сходных явлений.
Когда на вопрос, кто разбил стекло, малыш уверенно отвечает ассерторическим суждением: "Кошка разбила", - он просто вспомнил то, что было когда-то в подобном случае. Его суждение близко к воспоминанию, тем самым демонстрируя, насколько его мышление еще близко к памяти. Точно так же, когда второклассник на этот вопрос дал, с первого взгляда, странный ответ: "Может быть, птичка разбила", - то знающий детские хрестоматии может даже догадаться, пожалуй, какой рассказ о бившейся в окно птичке вспомнил ребенок. Но ответ его менее уверен благодаря все той же памяти, обогащению ее и, с другой стороны, благодаря большему развитию умения дифференцировать, познавая. Все больше и больше возможных причин знает и вспоминает он, и потому получается его ответ: "Может быть, птичка... может быть, кошка... может быть, человек... не знаю" и, наконец, вопрос: "А кто был в комнате?"
Высказываемое испытуемым проблематическое суждение, простое или множественное (несколько "может быть"), в какой бы форме оно ни было высказано, по существу оказывалось суждением по аналогии или по воспоминанию. Мои испытуемые школьники доподросткового возраста проявляли во всех подобных случаях определенную тенденцию высказывать то, что, как они помнили, имеет место в сходных случаях. Объясняя что-либо, они сводили неизвестное к известному, как выражаются в педагогике, т. е. объясняли известными им причинами, как это мы уже видели в главе о детских объяснениях. И даже та моя маленькая испытуемая, которая ревностно искала спрятанную вещь, даже не спросив, какая вещь спрятана, искала преимущественно в самых скрытых местах, потому что там обычно прячут.
4. Развитие гипотетических и дизъюнктивных суждений
Для маленьких школьников, как было сказано уже выше, характерно, что, высказав предположение, они как бы успокаивались на нем: их простое или множественное проблематическое суждение является как бы окончательным. Чтобы данный опыт мог продолжаться дальше, нужно было ставить перед ними стимулирующий вопрос: "Ну, так кто же?.." На этот вопрос они обычно реагировали гипотетическими суждениями: "Если бы птичка, то она убилась бы, была здесь", "Если человек рукой ударил, дырка будет большой" и т. д.
Такое поведение ребенка заслуживает вследствие своего своеобразия того, чтобы на нем задержаться. Вряд ли будет ошибкой сказать, что он, собственно говоря, не ищет причины: он вспоминает известные ему причины и так высказывает свои предположения. Его предположения больше акт памяти, чем ищущего мышления. Характерно, что предположение, как это обычно бывает при воспоминаниях, высказывается обычно или сразу, или с величайшим трудом на побуждающие вопросы, а то и просто никак не высказывается, и испытуемый молчит.
В главе о понимании мы уже видели, что проспективное каузальное суждение (от причины к действию) для ребенка гораздо легче, чем ретроспективное (от действия к причине), и в онтогенезе появляется гораздо раньше. В своем исследовании т. Сантросян нашел, что условно-утвердительный силлогизм для детей "из всех силлогизмов - самый легкий и, начиная с 11 лет и со 2-го класса, доступен детям" (т. е. правильно решают его более 2/3 детей). Так вот, ребенок как бы заменяет искание причины следующим образом: он не ищет, а предполагает причину; предположив же ее, мысленно переходит от нее к ее следствию. Этот переход хотя также опирается на прежнее знание, т. е. на память, все же в несколько меньшей степени есть акт ее, нежели высказывание предположения.
Но если здесь еще заметно фигурирует прежнее знание, то следующий шаг принадлежит уже мышлению, как таковому. Высказав свои "если...", испытуемый, судя по его поведению - тону фразы, мимике, а то и просто последующим фразам, - как бы полуспрашивает, и опыт обычно на этом не останавливается. Вспомним, что условные предложения и в истории человечества развивались из вопроса (условные союзы греческое ei и латинское si в то же время вопросительные слова, а если = есть ли). Поэтому мне как экспериментатору приходилось отвечать: "Убившейся птички нет", "Дырка большая". И тогда у ребенка в конечном счете получался ряд: проблематическое суждение "может быть, птичка", гипотетическое суждение "если бы птичка, она лежала бы здесь убившейся" и modus tollens (отрицающий модус): "птички нет; значит, не птичка разбила". Здесь имеет место несомненная работа мышления, как такового, производящего гипотетическое умозаключение modo tollente. От классического условно-отрицательного силлогизма, как он описывается в обычных учебниках логики, рассуждение ребенка отличается лишь тем, что ему предшествует проблематическое суждение, а вторая посылка (отрицательная) обыкновенно не произносится, а, если можно так выразиться, слышится (от экспериментатора) или видится глазами, (восприятие). По исследованию т. Сантросяна, условно-отрицательный силлогизм становится посильным приблизительно с начала подросткового возраста.
Предложив школьникам различных классов написать на уроке сочинение "Школа" (эта тема была выбрана как близкая всем испытуемым и достаточно общая), я нашел, что процент условных союзов, которые у учеников самых младших (1-2-го) классов почти отсутствуют, постепенно и довольно быстрыми темпами увеличивается к подростковому возрасту (5-й класс), а дальше уже медленно возрастает, оставаясь почти на одном и том же уровне (0,5% у моих испытуемых). Это также указывает, что гипотетические суждения развиваются приблизительно к старшим классам школы - к подростковому возрасту.
Параллельно развитию гипотетических суждений, пожалуй, кажется, чуть пораньше их, развиваются дизъюнктивные [разделительные] суждения. В сущности, от множественно-проблематических суждений перейти к дизъюнктивным суждениям очень легко, так как дизъюнктивное суждение есть не что иное, как своеобразное соединение нескольких проблематических суждений. Когда ребенок высказывает предположения: "Может быть, птичка... может быть, кошка... может быть, кто из вас", - он высказывает почти что дизъюнктивное суждение, так как для формы последнего недостает только союза "или". По исследованиям т. Сантросяна, разделительный силлогизм доступен для решения только в старшем предпубертальном детстве (74% решений в 4-м классе).
Таким образом, к подростковому возрасту проблематические (простые и множественные, т. е. в сущности дизъюнктивные) и гипотетические суждения фигурируют уже достаточно заметно, причем в рассуждении они комбинируются. "На дороге лежит ворона. Отчего она умерла? - Может быть, от старости... упала из гнезда... может быть, убили ее или крыса загрызла... Чтоб узнать, надо посмотреть: если убита, есть рана; если крыса, там зубы видны". Так рассуждающий ребенок уже подготовлен к логическим рассуждениям, насыщающим хотя бы курс математики или физики в старших классах в подростковом возрасте, который, как было сказано выше, может быть назван возрастом размышлений над проблемами.
Опыт со спрятанной вещью хорошо выявил, в каких случаях искание не удается. Основных таких случаев два. Первый: испытуемый ищет, не зная, что ищет, так как удовлетворяется слишком неопределенным описанием спрятанной вещи ("вещь", "небольшая вещь" и т. п.). Второй: он ограничивает себя в исканиях, например ищет только в скрытых местах, только до ширмы и т. д. Если можно так выразиться, он решает слишком неопределенную задачу при помощи слишком ограниченного круга действий.
Множественно-проблематические суждения развиваются преимущественно в старшем предпубертальном детстве (10-13 лет), но даже и здесь их трудно назвать дизъюнктивными в полном смысле этого слова. Прежде всего бросается в глаза неполнота перечисления: названы не все "или". Путь перехода от ассерторического суждения дошкольников к полному дизъюнктивному суждению юношей и взрослых идет через простое проблематическое суждение малышей-школьников и неполно дизъюнктивное (множественно-проблематическое) суждение более старших школьников возраста начальной школы. Неполнота этого суждения легко объясняется неполнотой знаний ребенка: он не знает всех возможностей, всех "или". Но даже в тех случаях, когда он знает "или", ему нередко трудно вспомнить благодаря плохому развитию у него системы родовых и видовых понятий: как показывают соответствующие ассоциативные эксперименты, тест с нахождением соподчиненных понятий проходит удовлетворительно только примерно с 12 лет. Но дизъюнктивное суждение должно как раз соблюдать правила логического деления.
Опыты с определениями, даваемыми детьми, как об этом неоднократно говорилось выше, единодушно показывают, что ребенку гораздо легче найти родовое понятие, чем ближайшее видовое. В результате даваемые им определения достаточно неопределенны. Но, так определяя сам, он в свою очередь удовлетворяется такими же неопределенными определениями, получаемыми от других. Это легко объясняется несовершенством детских знаний: нам уже известно, что спецификация - более поздний процесс, чем генерализация. Понимание идет от слишком общих, приблизительных, недостаточно определенных представлений к точным и вполне определенным. Мои эксперименты с поисками спрятанной вещи и виновника разбитого стекла очень ярко демонстрировали, что чем старше и развитее испытуемый, тем больше добивался он определения спрятанной вещи и как разбито стекло. Иными словами, тем более определенной он стремился делать проблему, ставя с этой целью экспериментатору все новые и новые вопросы. Роли как бы менялись: испытуемый становился спрашивающим. Эти выяснения в конечном счете имели результатом ограничение количества предполагаемых возможностей, количества возможных "или".
5. Решение задач
Решить задачу - значит при помощи математических действий найти число, удовлетворяющее определенным условиям. Самые названия "действий" (сложение, вычитание, умножение, деление) как бы указывают, что когда-то это были действительно действия. Да и в начале обучения ребенок нередко на самом деле прибавляет, вычитает, делит. Только в школьном возрасте эти действия становятся мысленными действиями, притом над числами, а не конкретными предметами. Обучение математике в сильной степени состоит в том, чтобы научить ученика технике действий с различными числами и знанию, какой вопрос каким действием решается. Нередко ученик не решает задачи, потому что неправильно действует: плохо владеет техникой действий или не знает, при помощи какого действия решается данный вопрос. Однако этому выучиться не так уже трудно, и исследования разных авторов единодушно обнаруживают, что не в этом основная причина неумения решать задачи: можно хорошо решать примеры и плохо решать задачи.
Совсем нетрудно решать простые задачи, т. е. состоящие только из одного вопроса. Наоборот, по моим наблюдениям, в самых младших классах, если только ученики знают, какой вопрос какое действие решает, простые задачи решаются легче даже примеров с отвлеченными числами. Когда малыш медлит с решением "Сколько будет 3 и 5", - учитель ставит конкретную задачу: "Тебе дали 3 яблока, да потом еще 5 яблок; сколько у тебя всего оказалось яблок?"
Трудности представляет решение сложных задач. Но с психологической точки зрения, т. е. как она представляется сознанию школьника, сложная задача в сущности есть неопределенная задача; непосредственно указанные данные недостаточно определяют искомое число. С этой точки зрения сложная задача есть как бы собрание нескольких неопределенных задач и одной определенной. Но малыш школьник, как мы видели, легко довольствуется недостаточными определениями и, даже когда ему дают достаточное количество определений, порой игнорирует их. Когда ему дают решать сложную задачу, то в первую очередь наталкиваются на тот его недостаток, который педагоги называют "невчитыванием в условия задачи": он оставляет без внимания значительную часть текста задачи и почти все свое внимание сосредоточивает на конечном вопросе. Всякий педагог знает, как часто бывает необходимо настаивать, чтобы ученик повторил задачу, вспомнил данные ее и т. д.
Сложные задачи обыкновенно начинают заметно фигурировать только с 3-го класса, т. е. приблизительно с того же возраста, когда ребенок начинает давать логические определения, высказывать множественно-проблематические суждения и давать на соответствующие вопросы объяснения видимого им на картинке. После всего вышесказанного в э |