VI. Память, воображение и речь

1. Память и речь. Насколько многочисленны работы, посвященные рассмотрению взаимоотношений между мышлением и речью, настолько необычны работы на тему "Память и речь". А между тем на эту тему могло бы натолкнуть уже то, что говорить мы выучиваемся и, стало быть, память, по крайней мере в процессе овладения языком, на первых ступенях развития речи играет огромную роль.

В онтогенезе понимание речи другого развивается раньше активной речи на данном языке. Но понимание речи предполагает знание значения слышанных фраз, а это знание, конечно, предполагает память. [Как часто можно услышать:] "Я не помню значения этого слова". Активная речь на родном языке усваивается обыкновенно главным образом путем подражания, воспроизведения, и, значит, память и здесь играет огромную роль. Об иностранном языке иногда мы заявляем: "Я долго не говорил на этом языке и разучился говорить на нем, забыл его".

Если приходится доказывать, как увидим в следующих главах, что нет мысли без речи, фонической или внутренней, то вряд ли нужно доказывать, что есть речь без мысли, и такую заученную речь мы нередко слышим от имбецилликов. К сожалению, заученная речь без мысли встречается гораздо чаще, чем только у имбецилликов^* или в состоянии бреда. Но без памяти речи нет, а с другой стороны, нередко амнезия бывает только амнезией речи, например, амнезией языка, иностранного или даже родного.

^* (Имбецильность (от лат. imbecillus - слабый, немощный) - врожденное или приобретенное в раннем детстве слабоумие, представляющее собой среднюю ступень между идиотией (наиболее тяжелая форма) и дебильностью (наиболее легкая форма слабоумия).)

В противоположность современным психологам, сосредоточивающим свое внимание на проблеме взаимоотношения между речью и мышлением, Гегель писал: "Высшим созданием продуктивной памяти является язык, который бывает звуковым и письменным. Так как источником языка служит продуктивная память или мнемозина, то о других его источниках речь может идти лишь в смысле подыскивания определенных знаков"^*. Как идеалист Гегель просмотрел материальные источники языка, и его утверждение нуждается в материалистическом исправлении. Но что касается памяти, то, даже относясь критически к гегелевским преувеличениям, все же можно сказать, что память играет большую роль в развитии речи.

^* (Гегель. Введение в философию. Пер. С. Васильева. § 158. М., 1927.)

Но если это так, то в свою очередь речь, развиваясь, оказывает огромнейшее влияние на память, до того большое, что под влиянием речи память совершенно изменяет свой вид, из образной (у человека преимущественно зрительной) памяти становясь словесной памятью, памятью-рассказом. Только под влиянием речи память становится памятью в полном смысле этого слова, достигает наивысшего своего развития, но с тем чтобы под влиянием речи же, достигшей ступени письменной речи, стать менее нужной и постепенно отойти на задний план. Таким образом, не только память влияет на развитие речи, но и развитие речи в свою очередь влияет на развитие памяти.

В основном, стало быть, у нас две проблемы - проблема влияния памяти на речь и проблема влияния речи на память. Мы займемся сначала первой проблемой, которая в свою очередь распадается на две проблемы: проблема влияния памяти на семасиологическую сторону речи и проблема речевых навыков, образования речевых привычек. Основной и наиболее трудной является проблема влияния памяти на развитие семасиологической стороны речи. Назовем эту проблему так: "Память и значение слов".

2. Образование значения слова. (Значение слова и образность.) Проблема значения слов - одна из труднейших проблем, над разрешением которой работают и психологи, и (главным образом) лингвисты. Но исследования велись преимущественно на флектирующих языках^*, которые мне кажутся наименее подходящими для этой цели, так как в них процесс словообразования в значительной степени уже ослабел сравнительно с другими языками, и не случайно лингвисты-индоевропейцы исследовали скорее процесс изменения значения слов, нежели процесс создавания значения слов. Для того чтобы выяснить, как создается значение слов, следует, как мне кажется, брать такие языки, где процесс словообразования происходит максимально энергично. Такими языками являются, например, индейские языки. Эти языки чрезвычайно богаты словами, потому что очень многие из них образуются как бы специально для данного случая, и огромное большинство слов образуется как бы на наших глазах.

^* (Флектирующие языки, правильнее - флективные (от лат. flexio - сгибание; переход голоса), - языки, в которых грамматические формы образуются путем изменения окончаний.)

Возьмем для примера алгонкинские языки, распространенные на огромном пространстве от Лабрадора до Северной Каролины и от Атлантического океана приблизительно до Скалистых гор и Миссисипи. Почти в каждом алгонкинском слове мы находим основу (иногда но одну) и частицы; все это вместе образует некоторую семасиологическую единицу- "слово", которое семасиологически выступает так ясно, что не возникает сомнений в пределах его. Основа - тот комплекс звуков в слове, с которым преимущественно связывается значение данного слова, но так как связываемое значение обыкновенно бывает расплывчато, то одной основой удовлетворяться нельзя. Основа - нечто вроде слова, значение которого плохо дифференцировано и которое, следовательно, нуждается, так сказать, в добавочных словах, для того чтоб, в конце концов, получилось слово с вполне определенным значением. Правда, основы по своему значению могут быть различны, и обычно в начале слова стоят основы с более определенным значением ("начальные основы"), а к ним присоединяются "вторичные основы" с менее определенным значением. Таким образом, сама по себе одна основа может иметь слишком широкое значение, и присоединение других основ или частиц уточняет ее. Например, в слове кечикам ÿи начальная основа кечи дает общее представление чего-то большого, интенсивного и т. п., вторая основа кам дает смутное представление неопределенного пространства, а конечная частица ÿи имеет значение личного местоимения для неживого предмета. Каждый из этих элементов сам по себе имеет слишком широкое значение, но все вместе дает большую определенность, сочетая представления большой величины, неопределенного пространства и неживого. В конце концов, такое словообразование сильно напоминает испытуемого в психологических опытах, когда он описывает свой смутный образ так: "Я вижу что-то... большое... неопределенное". Разобранное слово действительно означает: "большое безграничное пространство" (например, озеро).

Разберем фразу из одного рассказа "народа красной земли", говорящего на одном из наречий алгонкинского языка: "Watcikesiyagicisawa!" ähinactⁱ witämatcinⁱ (произносится приблизительно так: "уэчикесиякгишисэва", "эхиначй уитэмачинй").

Wätci (от utci) имеет значение наречия места "откуда", "оттуда", "из" и т. п., kesia связано с представлением холода; gi - частица, связанная с представлением места: "где", "в" и т. п.; ici выражает идею "сюда", "к", и т. п.; isä выражает идею быстрого движения и wa - третье лицо единственного числа живого рода. Все слово целиком примерно могло бы быть по-русски выражено так: "откуда холод где сюда быстро идет живое", при условии, если бы это была не фраза, а одно слово. Интересно сравнить индейское слово с русской фразой. По-русски мы бы, конечно, сказали: "Оно бежит сюда с севера". В целом фраза менее образна, чем индейская. Но каждое отдельное слово определенней соответствующего элемента индейского слова.

В следующем слове три элемента: ä - частица, обычная в рассказе, вроде нашего "вот", с некоторым оттенком временного сосуществования; hi - значит "говорить"; и имеет значение ручного орудия, инструмента и т. п., даже более широкое значение причинения; ã - имеет значение местоимения-объекта и tsi - местоимения-субьекта. В целом: "Вот что говорит ему он". В последнем слове (witämatcini wi обозначает сопровождение, товарищество и т. п., ä - вторичная основа, обозначающая положение, состояние и т. д.; т имеет значение делания чего-либо голосом, ã - местоимение - объект живого рода, tci - местоимение-субъект, ni имеет то же значение. В целом по-русски можно было бы перевести "спутники". Опять и здесь это слово гораздо определеннее любого из элементов индейского слова, но индейское слово в целом дает больше материалов для образа^*.

^* (При разборе руководился анализом текста, данным Мичельсоном п кн.: F. Boas. Handbook of American Indian Languages. V. I. Wachington, 1911, p. 869.)

Таким образом, намечается два, с первого взгляда, противоположных вывода: 1) значение элементов слов (т. е. того, что в наших языках оформляется как слово) очень общее, очень недифференцированное; 2) наоборот, слово (т. е. то, что скорее похоже на нашу фразу) и рассказ сравнительно очень образны, очень конкретны. Обоснуем каждый из этих выводов подробнее.

Начнем с первого. Не надо забывать, что в алгонкинских языках нет ни имен, ни глаголов, поскольку нет ни склонений, ни спряжений (в нашем смысле слова). Если пользоваться нашей грамматической терминологией, то я бы сказал, что если не считать числительных, то в алгонкинских языках имеются только местоимения и наречия; если под последними условно понимать неизменяемую часть речи, похожую то на имя, то на глагол-деепричастие. Возьмем наречие utci ("учи" со значением "оттуда", "откуда", "из" и т. п.). Присоединяя местоименное окончание живого рода wa, получаем utciwa, дословно "оттуда он".

То, что нам кажется глаголом, есть не что иное, как такое соединение наречия (или, чтобы не возбуждать лишней дискуссии со стороны лингвистов, основы) и местоимения. Основа пье имеет очень общее значение - "движение сюда". Присоединяя к этой основе личное местоимение, получаем "спряжение", так что если изменение местоимений принимать за спряжение, то, как ни парадоксально, приходится сказать, что в алгонкинских языках спрягаются местоимения, а не глаголы, которых нет. Если же считать это "спряжение" за признак глагола и считать глаголом всякое слово, с которым связано представление действия или подобное окончание, тогда почти все слова - глаголы, и, например, вышеприведенное слово utciwa обычно переводят: "оттуда он пришел". Но это же слово можно перевести и через существительное: "оттуда он пришелец". Так плохо еще все дифференцировано.

Но как очень общее, очень недифференцированное значение может в результате известных комбинаций дать, наоборот, очень образное представление, может иллюстрировать следующий пример. Основа otä имеет значение перемещения по поверхности, производимого с усилиями, медленно и т. д. (например, ползанье). Слово u-mani (в начале и в конце основы) означает притяжательное местоимение "его", если принадлежащий объект - одушевленный предмет. Значит, слово utotamani или короче utotäm^a (произносится: "ÿтотем"), буквально значит: "его - перемещаться с усилием". Но наличность притяжательного местоимения придает этому слову, выражаясь нашими терминами, значение существительного. На самом деле это значит "его старший брат". Но в индейской жизни старший брат не то, что у нас: там это слово означает также "охранитель ребенка", "его учитель", "его опекун по клану" и т. п.^*. С этим связывается представление усиленных забот и т. п., и структура слова utotäma это образно выражает. Состоя из элементов очень общего значения, индейское слово в целом несравненно образнее и конкретнее нашего "старший брат", так как по-индейски, во-первых, непременно надо прибавить "его", "мой" и т. д., и просто "брат" не существует; во-вторых, это слово относится только к старшему брату, а не вообще к брату, и, в-третьих, оно выражает идею движения. Не просто "брат",но "его старший брат", точнее, "его усиленно движущийся", хлопочущий о нем.

^* (F. Boas. Handbook of American Indian Languages, 1911, p. 810.)

Так называемые агглютативные языки^* дают богатейший материал для решения проблемы значения слова, так как в них процесс образования слов происходит, так сказать, на наших глазах. Такие ярко инкорпорирующие языки, как индейские, особенно удобны для этой цели, и как раз на их материале мы получили два наших общих вывода. Но, чтобы избежать упрека в подборе языков, я возьму еще такие отличные от индейских языки, как полинезийские. Вот для примера самоанское слово rnata. В нем легко различить две части. Первая - та - имеет чрезвычайно общее значение: "для, к, с, и..." Вторая часть - ta - значит "я". Вместе это слово могло бы значить: "мне", "для меня", "ко мне", "со мной", "и я" и т. п., смотря по смыслу всей фразы. Но эти части в истории языка так слились, спаялись, что сейчас это одно слово. Что это значит? Смысл его еще достаточно неопределенен: оно значит и "лицо", и "глаз", и "смотреть" (в самоанском языке сплошь и рядом одно и то же слово означает и существительное и глагол, так как, строго говоря, в нем нет ни того, ни другого). Но каким бы еще неопределенным ни было это составное слово, нас поражает получившаяся конкретность, образность: вместо местоимения "я", то, что максимально характерно для образа человека и обыкновенно в первую очередь видится, когда образно представляют человека (кстати, и в слове "человек" tagata первая часть слова "я", ta), лицо, глаза. В свою очередь mata в соединении с другими словами образует множество новых слов, большинство из которых в высшей степени ярко. Приведу несколько примеров: Matamata (дословно: "смотреть - смотреть") - рассматривать, пристально смотреть, наблюдать и т. п. Mata’u (дословно "угрюмое лицо", где ’и имеет значение досады, угрюмого вида и т. п.) - скупость, скупой, скупиться, жадность, зависть, страх (и соответствующие прилагательные, и глаголы). Matapua’a (дословно: "лицо свиньи") - безобразный, безобразие и т. п. (напомним, что обычно только контекст решает здесь, как и в большинстве других случаев, что это: глагол, прилагательное или существительное). Matavale (= "глупое лицо") - глупый, трусливый, увалень. Matamuli (muli = "конец", "кончать"; стоя после имени, может иметь значение прилагательного), "окончательное лицо", т. е. решать. Maiapeapea (дословно: лицо "когда? когда?") - алчность, жадность. Mataupu (upu = "речь", "слово") - учение. Подобных примеров привести можно очень много.

^* (Агглютативные языки, правильнее - агглютинативные (от лат. agglutinatio - склеивание), - языки, в которых грамматические формы образуются путем прибавления (агглютинации) к неизменной основе специальных приставок.)

Для тех, кто, подобно мне, присоединяется к ученым, считающим агглютинирование (широко понимая его) очень ранним явлением в языке, проблема значения слов решается просто и ясно: первоначальные слова, очень короткие, имеют очень общее значение, но из этих очень общих слов посредством всевозможных агглютинирующих приемов образуются чрезвычайно образные и конкретные речения. Но, чтобы не осложнять нашего исследования дискуссией о первоначальной морфологии языка, возьмем в заключение какой-нибудь так называемый "корневой" язык и рассмотрим один-два "корня" его с исторической точки зрения. Для примера я беру западносуданские языки и слово пи^*. В различных западпосудаиских языках оно имеет различное значение. Вот эти значения: "человек", "глаз", "смотреть", "нос", "рот", "пить", "говорить"; "слышать", "ухо", "рука", "пять", "два". Можно предположить на основании этого, что первоначальное значение было чрезвычайно общее, означая человека, главные части лица (глаза, рот) и их основные функции (нет четкой грани между именами и глаголами), а также руку (отсюда "два" и "пять"). Но пи легко варьирует в пиа и ni. Так, например, рот в одних языках пи, в других - nwa, а в третьих - ni. Значит, например, nwa (= "есть", "кусать") можно отнести сюда же.

^* (При анализе руководился словарем основ: Westermann. Die westlichen Sudansprachen. 1927. Различие тонов я учитывал лишь до известной степени, так как тон в свою очередь зависит от значения и не есть нечто постоянное, в чем можно убедиться из этого же словаря.)

Поступим теперь точно так же со словом ni, т. е. соберем различные его значения в разных западпосудаиских языках. Вот эти значения: "это", "в", "внутренность", "внизу", "земля", "быть кем-нибудь", "я", "имя", "тень", "душа", "пить", "вода", ("зуб", "глаз", "видеть", "знать"), "человек" ("мать"), "рогатый скот", "слон" ("четыре", "восемь"). Почти очевидно первоначальное значение этого слова как просто указание "это", которое может быть указанием места ("в", "внизу", "под", и т. п.) и указанием чего бы то ни было, но чаще всего человека, иногда и скота.

Не представляет особых трудностей сделать общую сводку значений ni и пи, которые фонетически настолько близки, что сплошь и рядом одно и то же слово одного и того же значения в одних этих языках ni, а в других - пи:

Дифференциация первоначально крайне общего значения этого слова настолько ясна, что не требует никаких особых пояснений. А что была именно дифференциация и первоначальное значение было именно самым общим, видно уже из того, что в различных вариантах этот "корень" фигурирует именно в качестве указательного или личного местоимения в огромном количестве языков в самых различных местах земного шара^*.

^* (Положение о чрезвычайно общем значении первоначальных слов энергично обосновывалось Марром. Ср.: Н. Я. Марр. По этапам развития яфетической теории. Сборник статей. М.-Л., 1926.)

Но, будучи самым общим, это первоначальное значение в то же время и самое конкретное, самое частное, максимально индивидуальное: ведь что может быть конкретнее указания "это" и что может быть общее слова "это"?

3. Речь и указание. В словаре основ западносуданских языков, составленном Вестерманном, читаем: Hand - ка, - ta, - пи, gua; и в том же словаре читаем: sagen - ка, -, кап, пи, ta; sprechen - gi, gia, erzählen - ta. Одни и те же "корни" обозначают и "руку", и "речь". И это понятно: общеизвестно, что сначала человек говорил не только языком, но и рукой. Вот почему во многих самых различных языках эти два слова в сущности одно. Речь и сейчас еще сопровождается жестами.

Из этих жестов в речи самую частую, основную в этом смысле роль играет указывающий жест. Поэтому понятно, что в очень многих языках в сущности одно и то же слово означает: "говорить" и "указывать". Так, например, в самоанском языке, в словах tacu (cu = "досада", "угрюмость", "серьезность" и т. п.; tacu = "рассказывать"), tautau (и - "стрела", "камыш"; tautau = "делать стрелы" - "делать стрелы" - "работник", "слуга"), taumatau (= "правая рука") и т. д. мы имеем в сущности одно и то же основное слово ta, и, например, tacu atu значит "указывать" и "рассказывать". Но ведь и в русском языке эти слова имеют один и "тот же корень, как, например, и в латинском, где dico - "говорю", a indico-"указываю".

Но тогда понятно, почему во многих языках в сущности одно и то же слово означает и "этот", "он" и т. п., и "говорить". Мы видели это и в вышеупомянутых суданских языках ("это" = "рука" = "говорить"). Но это же мы видим и в Азии, где, например, в аннамитском языке по - "он", a noi= "говорить". Но это мы видим и в индейских языках; так, например, в языке билохи э значит "это", "он", "говорить". Таких примеров можно привести множество^*.

^* (Ср. Н. Я. Марр. По этапам развития яфетической теории. М.-Л., 1926, с. 321 и след.)

В какой степени говорение было связано с указыванием, может проиллюстрировать тот же язык билохи, принадлежащий к языкам сиу. Предположим, билохи надо сказать: "У меня есть мать". Он скажет:

Первое слово - составное: nk = "я", "мне", "мой" и т. п.; оⁿ - делать; ni = двигать, применять и т. п. Второе слово е′ = "это", причем в языке билохи е′ относится всегда к чему-либо предыдущему, притом высказанному, а не подразумеваемому. Наконец, naňki имеет очень общее значение кривого, изогнутого предмета, сидящего и т. п. Если пренебречь грамматикой русского языка, то получится нечто вроде следующего: "меня делать причинять это сидящ...". Говорящий сначала называл того, о ком говорит, притом как деятеля, притом указывая на себя (при имени обязательно должно быть местоимение, личное или притяжательное: "моя", "твоя", "его" мать; просто "мать" не говорят), затем указывал его ("это", "он") и называл его деятельность в данный момент (глагол "быть" слишком абстрактен, чтобы иметься в языке билохи). Получается нечто вроде: "меняделательница вот сидит" - несравненно конкретнее, чем "У меня есть мать". Если вспомнить, как сильно индейцы жестикулируют, то первоначальная психология говорящего эту фразу ясна: он называет и указывает, указывает и называет.

Точно так же и в самоанском языке, если надо сказать: "У этого человека два сына", - говорят: ’о le tagata Penei е toalua ona atalii, что по-немецки, если пренебречь немецкой грамматикой, выглядело бы так: Der Mann... dieser... es... zwai seine Söhne. Я нарочно прибег к немецкому языку, чтобы подчеркнуть, что и в европейских языках мы имеем явные следы прежней роли указаний (сравни, например, во французском языке определенный член 1е = ille = тот или частое в речи с‚est). Первоначальная психология говорящего эту фразу ясна: "этот человек, этот - это два его сына". Подобных примеров можно привести массу и из других языков, например африканских. Но вряд ли в этом есть нужда. Роль указания в истории речи очевидна.

В задачи моего исследования менее всего входит рассмотрение вопроса о происхождении языка. Но одно положение необходимо, однако, все время помнить: "Язык возникает лишь из потребности, из настоятельной нужды в общении с другими людьми". Энгельс детализирует это положение так: "Начинавшееся вместе с развитием руки, вместе с трудом господство над природой расширяло с каждым новым шагом вперед кругозор человека. В предметах природы он постоянно открывал новые, до того неизвестные свойства. С другой стороны, развитие труда по необходимости способствовало более тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности, и стало ясней сознание пользы этой совместной деятельности для каждого отдельного члена. Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научались произносить один членораздельный звук за другим"^*.

^* (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 489.)

Сообщение первоначально, по всей вероятности, было не только (и не столько) речью, как скорее действием - жестикуляцией и указанием. Речь дополняла собой их и от них главным образом получала значение. Если можно так выразиться, значение речи было очень наглядно: во многих случаях его видели.

4. Рассказ. Для высказывания и понимания простейшей речи - высказывания элементарного желания или указания, обращающего внимание на что-либо, - не требуется большого воображения или памяти: значение произносимых в дополнение к жестам слов, как мы только что сказали, в большинстве случаев просто видится. Во всяком случае, не воображение и память здесь на первом плане.

Иначе обстоит дело с рассказом. В истории человечества рассказ встречается чрезвычайно рано: по крайней мере, мы встречаем его даже у самых отсталых племен. Больше того, общеизвестна исключительно большая любовь их к рассказал!. Но, несомненно, в рассказе память и воображение играют большую роль.

При рассказе нет налицо того, о чем рассказывают: его не видят, его надо представлять. Здесь уже выступают на первый план воображение и память. Но понять, как они выступают здесь, возможно, если мы выясним сначала, что представлял собой раньше рассказ. Для этого необходимо обратиться к нефлектирующим языкам, так как именно в этих языках яснее выступает психология тех, кто создавал наиболее ранние формы языка. Конечно, было бы проявлением буржуазно-империалистической идеологии считать, что современный человек, пользуясь так называемым агглютинирующим или корневым языком, обязательно должен примитивно думать. Современный немец, говоря фразу: "Этот человек имеет один дом постоянный", думает, конечно, просто: "Человек построил дом", но перфектум и артикли в его фразе - свидетельство того, как думали те его предки, которые создавали перфектум и артикли. Точно так же формы и других языков выражают психологию тех предков, которые создавали эти формы.

Возьмем один из наиболее простых африканских языков - западносуданский язык эÿэ, который лингвисты относят к изолирующим языкам. Предположим, эÿэ рассказывает: "Он работал для царя". На языке эÿэ это будет эÿо до на фиа, что буквально значит: "он делать работать давать царь этот", т. е. "он делал работу, давал этому царю". Представьте теперь, что говорящему только на русском языке надо сказать фразу: "Он работал для царя" - иностранцу, который совершенно не знает этого языка. Вероятно, он поступит так же, как мой испытуемый, который, когда ему было дано такое задание, сначала стал производить ряд рабочих движений, потом взял вещь, лежащую на столе, над которым он драматизировал работу, и, двигая ею от себя в воздухе, показывал рукой в пространстве, говоря понятное для иностранца слово tzar. Возможно, так поступали и наши далекие предки: они говорили, драматизиру