предыдущая главасодержаниеследующая глава

Предвестник всеобщей мудрости

Достопочтенного, славнейшего мужа Иоанна Амоса Коменского

(Pansophiae Prodromus), в котором основательно, ясно и изящно доказываются необходимость, возможность и польза этого удивительного и поистине несравненного труда 

   В большом деле, как и в малом, не следует 
ничего упускать из вицу (Сир. 5, 18). 
   Нет ничего приятнее, чем знать все.

Цицерон*

* (Цицерон. Письма к Аттику, IV 11.)

Просвещеннейшие читатели!

Если стих поэта "excitat auditor stiidiiim landataque virtus crescit"* справедлив, то он должен был бы оправдаться и в применении ко мне: такое множество столь лестных отзывов (за выполненное мною, по-моему, не столь уж большое дело) должно было подстегнуть меня к труду более крупному и лучшему. Поэтому я стал размышлять, не получу ли я равное одобрение, если попытаюсь предложить нечто такое, в чем больше действительного (realioris) знания и глубокой мудрости, но что сведено к подобной же гармонии? Так появилось желание составить "Дверь вещей", или "Врата мудрости"**, которые послужили бы юношеству для того, чтобы, научившись при помощи "Двери языков"*** различать вещи с внешней стороны, оно привыкло затем рассматривать их внутренние свойства и обращать внимание на то, чем является каждая вещь по своей сущности. Я стал надеяться, что если бы такое изучение охватило все (включив в себя все необходимое для знания и действия, для веры и надежды), то могла бы составиться некоторая прекраснейшая и доброполезная Энциклопедия (или Папсофиола). Когда через некоторых моравских студентов, отправившихся в Англию, узнали о моем плане, выдающийся муж Самуил Гартлиб попросил от меня в письме некоторый очерк будущего труда****. И я сообщил ему нижеследующую "Прелюдию пансофии", в которой коротко и ясно доказываю необходимость, возможность и исполнимость (если за дело примутся по определенному плану) всеобщей мудрости.

* (Овидий. Письма с Понта, IV 2, 35-36 ("Слушатель рвенья придаст, от похвал возрастет дарованье", пер. Н. Вольпин).)

** ("Janua rerum" - "Дверь вещей", или "Введение в мир" (писалось между 1631 и 1643 г., опубликовано в 1681 г. фрагмент последней редакции - лишь в Праге в 1951 г.: Janua rerum reserata, sive Universalis sapientiae seminarium, vulgo Philosophia prima, et Metaphysica dicta. Fragment.- In: Comenius. Two pansophical works.- Praha, 1951, с 151-167), ставит задачей познание основ как языков, так и вещей мира; Коменский иногда называл эту свою работу также "Христианской пансофией", "Семинарием всеобщей мудрости", "Первой философией" и "Метафизикой".)

*** ("Janua linguarum" - "Дверь языков" (1630-1631), издавалось многократно, было переведено в XVII в. на многие языки, включая арабский, а также, возможно, турецкий, персидский и монгольский (есть сведения о том, что подобная работа была начата в ближневосточных христианских миссиях); отличалось от одноименных сочинений других авторов начала XVII в. содержательностью параллельного латинско-чешского текста, который давал ученикам целую систему знания. Это была философская картина мира, а не просто учебник латыни. Коменский, однако, удержал традиционное название "Дверь языков" (или, как еше можно перевести это название, "Введение в языки"), поскольку все равно понимал язык не как средство обозначения, а как систему познания и упорядочения мира.)

**** (См. общее примеч.)

Всем, кто любит премудрость, свет и истину, привет и благословение от Христа - источника мудрости, света и истины.

Похвала мудрости.

1. Что мудрость (которая, по Аристотелю, есть знание многих и удивительных вещей, по Цицерону - познание вещей божественных и человеческих и причин, от которых они зависят, и, наконец, по Соломону - научающая всему художница всех вещей)* с древнейших времен была прославляема великими похвалами - об этом не могут не знать те, кто стремится к ее изучению. Она, как говорит мудрейший из смертных, ценнее всех богатств, с ней нельзя сравнить ничего, к чему люди стремятся; в ее правой руке долгота дней, а в левой - богатство и слава; пути ее прекрасны, и все тропы ее миротворны; древо жизни принадлежит тем, кто ее приобретает, и блаженны владеющие ею (Притч. 3, 13-18). Цицерон говорит: "Роду смертных не дано и не будет дано никакого более высокого блага"**. Гораций пишет: "Мудрец в конце концов уступает только одному Зевсу: он богат, свободен; он пользуется уважением, он прекрасен; наконец, он царь царей"***.

* См.: Аристотель. Метафизика, I 2, 981а 25 - b 24 (о мудрости и знании); Цицерон. Об обязанностях, II 2, 4; Тускуланские беседы, V 3, 7; Книга Премудрости Соломона 6, 12 слл., особ. 7, 21 ("Познал я все, и сокровенное и явное, ибо научила меня Премудрость, художница всего").

** (Цицерон. Тимей, конец (пер. Платона, "Тимей" 47 ab).)

*** (Гораций. Послания, I 1, 106-107. Дальше у Горация: "И, что главное, здрав,- если насморк его не замучил".)

Почему мудрость так ценят.

2. Если ты спросишь, почему так ценят одну эту добродетель, то тебе ответят следующим образом. Сенека говорил, что без изучения мудрости никто не может жить не только хорошо, но даже и сносно*. Цицерон считал, что мудрость есть мать всех искусств - она научает нас прежде всего богопочитанию, потом праву, коренящемуся в общежитии человеческого рода, а также скромности и силе духа; она отгоняет от ума, словно от глаз, туман, и мы начинаем видеть все - высшее и низшее, первое, последнее и срединное**. Наконец, она есть врачевание духа***. А Соломон прибавляет, что мудрость укрепляет мудрого больше, чем десяток князей (Еккл. 7, 19), что она есть неисчерпаемое сокровище и кто к ней прибегает, тот заключает дружбу с Богом, приблизившись к нему благодаря просвещению, потому что Бог любит только тех, кто живет с премудростью (Премудр. 7, 14, 28).

* (Сенека. Письма к Луцилию, 16, 1.)

** (Цицерон. Тускуланские беседы, I 26.)

*** (Цицерон. Тускуланские беседы, I 26.)

Изучение мудрости.

3. Поэтому правильно самые выдающиеся из людей во все века, отложив заботу о вещах преходящих - о богатстве, об удовольствиях, о почестях, направляли свои мысли, желания и занятия на то, чтобы, отдаваясь созерцанию вещей, понять все, что доступно уму, и на этом основании овладеть миром. Такого рода люди представляют собой среди остальной толпы смертных то самое, чем является дар мудрости среди других данных смертным благ: это блестящие драгоценные камни, светила во мраке мира, разгоняющие темноту. Итак, надо с благодарностью признать дело божественного милосердия: Бог не только открыл нам театры своей премудрости, природу и Писание, но и снабдил нас орудиями* для их созерцания и для уловления света премудрости, а также восполнил в Откровении своим божественным чувством и разумом недостатки нашего ощущения и разумения. Мы обязаны божественной милости также и тем, что научные занятия (litterarum stndia), которые помогают этому изучению мудрости и благодаря которым мудрость от других людей переходит к нам, сохранились до нашего времени и даже в наш век процвели так, как никогда раньше, и не без основания наш век гордится тем, что он век науки (eruditionis), причем блестит еще надежда на еще больший свет**.

* (Под instrumenta - "орудиями" понимаются чувство и разум человека.)

** (Коменский высказывал иногда и пессимистические взгляды на возможность дальнейшего человеческого развития (см.: "Всеобщий совет. Светочи Европы...", 16), однако у него преобладали ожидания "золотого века" (см. ниже § 5).)

Мудрость приходит с зрелыми годами.

4. С миром должно необходимо случиться то же что происходит и с человеком: мудрость приходит к нему только в его зрелые годы.

Да по природе вещей иначе быть не может, так как мудрость приобретается благодаря долгому опыту, а опыт требует и продолжительного времени, и разнообразия обстоятельств. Чем больше человек живет, тем с большим количеством вещей он имеет дело и тем больше увеличивается его опыт, а через опыт - и его мудрость; согласно Сираху: "Муж, опытный во многом, будет иметь и большое понимание"*. То же говорит и поэт: "Опыт через разнообразную практику создал искусство"**.

* (Сир. 34, 9.)

** (Манилий. Астрономика., I 61.)

Надежда на более блестящую мудрость.

5. Итак, в наше время мы научены таким опытом какого не имела никакая прежняя эпоха; почему же нам не возвыситься мудростью? Не только благодаря типографскому искусству (которое Бог не без тайного смысла приберег для последних времен) выпущено в свет и стало известным все мудрое, что думали древние и что ранее было неизвестным, но и сами современные люди - под влиянием новых обстоятельств - стали прокладывать новые пути; и мудрость удивительно обогатилась и обогащается со дня на день разнообразным опытом, как это предсказал Бог относительно последних времен мира (Дан. 12, 4)*. У всех народов появилось такое стремление открывать школы, какого не запомнит история ни одной из прежних эпох. Благодаря этому на всех языках и у всех народов стало появляться так много книг, что они стали попадать в руки крестьянам, женщинам, тогда как раньше много книг, купленных за большие деньги, могли иметь, да и то с трудом, лишь образованные и богатые люди. Теперь же у некоторых появляется стремление довести метод занятий до такого совершенства, чтобы при помощи его можно было постепенно и с наименьшим трудом внушить умам все достойное человеческого познания. Если это произойдет (па что я надеюсь) и если будет найдено искомое, то есть способ быстро обучать всех всему**, то я не вижу, что помешает нам приветствовать и с благодарностью встретить наступление предсказанного и давно ожидаемого уже блестящего золотого века***.

* (Ср. "Светочи Европы...", 19 и примеч.)

** (Эта формула была развернута затем в "Пампедии".)

*** (Ср. "Светочи Европы...", 20.)

Что еще желательно для наступления мудрости.

6. Однако, как кажется, для достижения цели не хватает еще одной важнейшей вещи: чтобы подобно тому, как мы пришли к весьма полезному руководству для более легкого изучения языков (опубликованному недавно в "Двери языков"), подобным же образом изобрели "Дверь самих вещей", т. е. некоторый способ легкого усвоения умом всех известных до сих пор искусств и наук*.

* (Facilis, обычно переводимое на русский язык как "легкий", означает в латыни, собственно, "реально исполнимый", "доступный", "удобный", "осуществимый".)

Прежде всего я докажу, что более чем необходимо начать об этом серьезное размышление, если только мы стремимся к благоразумию в ведении человеческих дел. Потом я попробую найти способ осуществления столь важного начинания. Наконец, я объясню, по какому случаю и с каким успехом я предпринял этот столь необычный труд.

Мудрость является целью изучения наук (literarii studii).

7. Прежде всего я считаю несомненным, что то изучение наук, которым в настоящее везде занимается юношество, должно воспитывать умы для достижения мудрости: вне этой цели оно может быть только суетою сует. Решим ли мы, что к знанию надо стремиться для удовлетворения любопытства, или же для забавы ума, или чтобы отличиться и выдвинуться, или для выгоды и достижения внешних благ - во всех этих случаях мы будем поступать нелепо, будем ставить на место высокого, божественного дара вещи низменные и преходящие. Поэтому решим, что надо искать мудрости. А так как мудрость именуется художницей (artifex) всего, которая научит всему (Премудр.; 7, 21), то очевидно, что путем наук и искусств мы должны идти ко всеобщему познанию вещей, к пансофии (παυσοφια), т. е. к полной, все в себе заключающей и во всех частях согласной с самой собою мудрости: не должно остаться не изученным ничто - ни явное, ни сокровенное (Премудр. 7, 21), чтобы человеческий дух поистине стал тем, чем должен быть: образом всемудрого Бога.

Во-вторых, так как мудрость дает, как говорится, юношам разум и науку (Притч. 1, 4) и так как ее пути суть пути приятные (Притч. 3, 17), то очевидно, что изучение мудрости должно происходить без преткновений и терниев, должно быть гладким, удобным, доступным для всех, настоящим наслаждением.

В-третьих, путь мудрости называется блистающим светом (Притч. 4, 18), и поэтому он должен быть свободен от мрака заблуждений.

В-четвертых, сказано, что мудрость дает человеку понимание его пути (Притч. 42 18) и всего, что он делает (Втор. 29, 9), откуда следует, что изучение мудрости должно подготовлять умы ко всему, что случается в жизни, как в действии, так и в претерпевании. Наконец, говорится (Притч. 3, 13), что мудрость делает людей блаженными, подводя к Богу, источнику вечного блаженства. Поэтому изучение ее должно подталкивать к исканию Бога, указывать пути его нахождения и готовить узы любви к теснейшему единению с ним. Иначе все будет бесполезно. И если мы в конце концов отклонимся от этой цели, то лучше нам ничего не знать и даже вовсе не родиться.

Обычные занятия науками не соответствуют своей цели.

8. Посмотрим же, обеспечивает ли все это обычный вид занятий, чтобы, заметив недостатки, можно было проще начать размышление об улучшении дела.

На то образование, которым теперь кичатся школы и которое они предлагают, многие и много жалуются, что оно представляет собой нечто расточительное, если его сопоставить с краткостью быстротекущей жизни; оно требует больших усилий от средних умов; в смысле охвата материала оно слишком узко и в отношении тонкости и основательности истинного познания вещей - во многих отношениях несовершенно и недостаточно. Более разумные люди уже заметили, что оно недостаточно отвечает своей цели, редко приходит на помощь серьезным жизненным задачам и по большей части заканчивается только предположениями, спорами и туманными неясностями. Раньше, чем перейти к исследованию средств исцеления, мы должны показать, что все это мы говорим не для красного словца, но все именно так в действительности. Изучение мудрости, как оно поставлено сейчас и как оно практикуется в школах, не соответствует

1) нашей жизни вследствие чрезмерных затрат времени по поговорке: "Искусство долго, жизнь коротка";

2) силам нашего ума вследствие его трудности;

3) самим вещам ввиду множества заблуждений;

4) жизненному применению вследствие чуждости образования, тому, что происходит в обычной жизни;

5) самому Богу вследствие недостаточной подчиненности всего стремлению к вечности.

I. О растрате времени.

9. Первое соображение, относительно недостатка времени, я заимствую из всеобщего убеждения: кто не повторяет гиппократовского выражения "Жизнь коротка, а искусство долго"! Второе мое основание - огромное количество книг с описаниями вещей. Боже милосердный! Какие огромные томы написаны по всем почти вопросам! Если бы их собрать вместе, то получилась бы такая громада, что только на их перелистывание нужны были бы тысячи лет. Третье: само дело показывает, что теории разрослись выше способности объять; среди множества ученых, которыми полон мир, можно найти едва лишь одного на сто или одного на тысячу, который вкусил бы универсального образования и мог бы разумно сообщить что-нибудь обо всем, что имеет место в деяниях божиих, а также и в делах человеческих. Пансофы и всеведцы (πάνσοφοι et παμμαυετς ) встречаются столь редко, что даже и люди много знающие (πολυμαυετς) и полигисторы* считаются за чудо.

* (Полигисторы (от греч. корней со значениями "много" и "история", т. е. в первоначальном смысле этого слова "знание") - эрудиты. В эпоху Коменского сборники сведений из разнообразных наук часто носили название "Полигистор".)

Одностороннее образование.

Отсюда эта обычная односторонность образования, когда люди выбирают себе ту или другую отрасль искусства или науки, а с остальными не знакомятся вовсе. Можно найти богословов, которые едва удостаивают бросить взор на философию, философов, совершенно не уважающих богословие; юристы по большей части вовсе не интересуются естествознанием, а медики, в свою очередь, пренебрегают вопросами права и справедливости. Каждая отрасль знания отмежевала себе особое царство, не считаясь с общими, достоверными и незыблемыми основаниями и законами, равно связующими все. Но даже и в самой философии один выбирает себе одно, другой - другое. Одни хотят изучать природу вещей, оставаясь невеждами в математике; другие - наоборот. Некоторые хотят быть нравственными философами, ничего не смысля в философии природы; хотят заниматься логикой, красноречием, поэзией люди, совершенно не имеющие сведений в реальных науках. Кто не знает, что дело обстоит именно так? И кто не замечает того, что такое разделение искусств, наук и специальностей исходит из предположения, что уму одного человека невозможно в достаточной степени охватить все? Как будто бы Бог создал человека, господина вещей, до такой степени не соответствующим вещам! Я не говорю этим нелепости, будто один человек может быть выдающимся во всем; однако я убежден, что он может знать все в меру необходимости, а быть выдающимся специалистом в своей области может и должен каждый, даже средний ум.

II. О трудности.

10. А вот свидетельства трудности изучения (ибо нелегко усвоить даже и ту частицу образования, которой каждый хочет овладеть). Во-первых, опять же всеобщие жалобы, причем жалуются не только дети, изучающие искусства, но и учителя. Затем - сами школы, полные крика, побоев, синяков. А ведь Священное писание рекомендует нам мудрость и изучение мудрости в качестве отрады и радости. И по-видимому, древние так это и понимали, так как они обычно называли образовательные учреждения "научными играми" и "школами", что значит "досуг"*. Что же удивительного, если, как мы видим, "школы" превратились в места мучений, а "игры" - в крестные муки! Я спрашиваю: от чего это могло произойти, если не от тягостей и трудностей учения! Вследствие этого не только обучение требует большого труда, но и большая часть обучающихся, получив к нему отвращение, страстно стремится вон из школы, как из толчейных мельниц**, чтобы никогда не возвращаться к научным занятиям, тернии которых они испытали, тогда как школы должны были бы быть садом и общей утехой человеческого рода. Наконец, можно и на практике видеть то же. Ведь действительно, кто не знает того, что какой-либо язык легче изучить на практике в человеческой толпе, чем изучая его в течение нескольких лет в школе? Почти то же самое надо сказать и относительно понимания вещей.

* (Поскольку заниматься "свободными" ("благородными") науками и искусствами могли по-настоящему только люди, не обремененные всевозможными повседневными хлопотами и заботами, в Древней Греции такие занятия получили название schole - "досуг" (откуда современное "школа"), а в Древнем Риме - otium - "отдых"; школа называлась там ludus - "игра". Мастер игры слов, Коменский жалуется, что scholai - "школы" превратились в cholai - "места гнева и желчного раздражения" (впрочем, это созвучие обыгрывастся уже у киника Диогена, который "говорил, что у Евклида не ученики, а желчевики", см.: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, VI 2, 24).)

** (Мельницы, приводившиеся в действие человеческой мускульной силой. Они служили местом отбывания срока для каторжников.)

III. Об обманчивости истины заключающейся в разрозненных знаниях.

11. Мудрейшие из людей давно уже отмечали, что истина трудна; они жаловались на то, что она глубоко скрыта, жаловались до такой степени, что некоторые решались утверждать, что нельзя знать наверное и без ошибки*. И справедливость этого положения подтвердили своим примером те самые люди, которые осмеивали его как безумие, приписывая себе достоверное знание вещей: что бы ни начинал утверждать кто-либо из философов, то вскоре разрушал кто-нибудь другой; путанице и по сей день нет конца. Все в науке полно разногласий, противоречий, споров. Разве это не свидетельство того, что истина везде шатка? Правильно этот самый аргумент привел Иосиф в сочинении против Аппиана**, сказав, что мудрость евреев истинна, а мудрость греков пуста, так как первая всегда оставалась единой, а вторая дробилась на секты [и школы]***. Ибо истина может быть только единой и простой; заблуждение же может иметь тысячу видов. Если еще и в наше время в богословии и философии появляется столько школ и самым упорным образом защищаются совершенно различные между собой мнения о вещах, то разве это не самое достоверное свидетельство, что и сейчас покрыто еще глубоким мраком неведения все то знание, которым гордится наш век? При этом мы предполагаем, что никто из "знающих" людей не ошибается добровольно и не бунтует против света, как говорит Иов (24, 19). Наконец, свидетельством являются и все выходящие в свет в столь большом количестве книги, которые суть не что иное, как искры, высекаемые столкновением умов и рассыпающиеся во все стороны, причем каждая надеется, что она зажжет пламя. Однако до сих пор еще не зажглись истинные факелы, и эта постоянная тьма разногласий и сомнений еще не показывает восхода сияющего солнца истины.

* (См.: Николай Кузанский. Об ученом незнании, I 3.)

** (Иосиф Флавий. Против Ашшана, II 19.)

*** (Слово "секта" (от sequor - "быть последователем") еще не приобрело в XVII в. уничижительного смысла и могло означать "философское направление", "религия" (например, "секта аристотеликов", как называли позднюю схоластику, "секта христиан").)

IV. О малой пользе для жизненных дел.

12. У нас есть свидетельства видных мужей о том что науки в том виде, в каком они обычно преподаются, недостаточно приспособлены к потребностям повседневной жизни. Философия, говорит один знаменитый писатель*, обращена к школам, и нет человека, который обратил бы ее к потребностям жизни; она устрашает своими хитросплетениями и занимается только завязыванием и развязыванием узлов, сделанных ею же самою; она предлагает человеку хлеб из камня, который ломает зубы и утомляет умы колючими пустяками. А вот что говорит другой автор**: изучение философии представляет собой в настоящее время не что иное, как трудное и хлопотливое ничегонеделание; оно приносит мало пользы: это верчение белки в колесе, при котором люди постоянно бросаются головой вниз, не двигаясь в то же время с места; то же самое делаем и мы, когда философствуем; много трудясь, мы мало чему научаемся, да и это немногое делает нас не лучше, а часто хуже. Что это совершенно так, говорит опыт. Люди образованные не только редко превосходят необразованных в стремлении к добродетелям (которые являются основой гражданского общения), но даже по большей части оказываются ниже их в отношении пригодности к задачам жизни. Я говорю не только об одних грамматических буквоедах: относительно большинства стремящихся ввысь философов и богословов справедливо, что, хотя в своих отвлеченных умозрениях они кажутся себе орлами, в делах жизненных и общественных они не более, как кроты. Отсюда и вышла поговорка: "Хороший схоластик - плохой политик". Между тем школа должна была бы быть преддверием жизни.

* (Возможно, Хуан Луис Вивес (1492-1540), философ, литератор и педагог испанского происхождения, одно из виднейших светил XVI - XVII вв. Предшественник Бэкона, Вивес требовал обновления наук и искусств на новых, жизненных основаниях (особенно в трактате "О причинах падения искусств", который входил III частью в главный труд Вивеса "Об учениях"). Ср. ниже - примеч. 33.)

** (Не ясно, кто этот "другой автор".)

Метафизика.

13. Беру, в частности, метафизику. Известно, какими похвалами превозносится до небес изучение ее как самого прочного основания и самого блестящего завершения мудрости. И если мы правильно оцениваем вещи, это так и есть. Однако царица наук устрашает такими шипами и закутана в такой мрак, что лишь немногие усваивают ее тонкости, да и те, кто усваивает, совершенно не умеют применить их к наукам низшего порядка, и получается, что она остается только в своих собственных пределах и не приносит никакой пользы для человеческих дел, кроме минутного удовольствия, которым она тешит своих приверженцев. Поэтому же, далее, некоторые от нее отрекаются совершенно и изгоняют ее не только из сферы философии (как, например, сторонники Петра Рамуса*), но даже и из академий как бесполезный груз бесплоднейшей суетности. Иоганн Ангелий Верденхаген** свидетельствует, что шведский король, славной памяти Густав-Адольф (который, как показывают его подвиги, был рожден для дел, а не для пустяков), государственным эдиктом изгнал из своего царства всякие занятия метафизикой: ни один книгопродавец под страхом конфискации не имел права ввозить такие книги; никто из подданных не смел их читать, чтобы государство не поддавалось чарам нового варварства и чтобы государь не получил вместо деловых людей пустых спорщиков и толкователей.

* (Петр Рамус (Пьер де ла Раме, 1515-