Автобиография

39. Когда император Фердинанд^* - второй из носивших это имя - изгнал проповедников евангелических церквей изо всей Чехии и Моравии (вместе со всеми теми, кто не хотел переменить вероисповедание, не исключая даже дворянства)^**, мы в 1628 году переселились в соседние немецкие области, большинство же - в Польшу и Венгрию; меня вместе с многими другими занесло в в Лешно, в Польшу, где мне пришлось заниматься школьным делом. Поскольку я им занимался серьезно, я начал более, чем когда-либо, осознавать пороки и недостатки привычного школьного метода и начал так усердно размышлять об его исправлении, что отдельные меткие наблюдения начинали сливаться в систему дидактического мастерства. И видя, что весь латинский язык, вместе с совокупным познанием всех вещей, можно заключить в небольшую книжку, я попытался это сделать в труде под названием "Рассадник всех языков и наук и т. д.". Над этой книгой я работал в свободные часы и почти три года провел в единственной и тайной надежде, что, если Бог будет милостив и вернет нас нашей родине, у нас под рукой будут пособия, при помощи которых можно скорее восполнить ущерб, нанесенный школе и юношеству. Но я не мог скрывать это до такой степени, чтобы мои усилия не стали известны также попечителям лешненской гимназии; двое главных из них, знатного рода, оказали мне честь, посетив меня в моей рабочей комнате и расспрашивая о моих вышеупомянутых дидактических штудиях. Увидевши среди прочего "Рассадник", они предложили: издайте это. Я ответствовал: "Это предназначено для родины". Они: "Родина там, где хорошо". Я: "Труд еще не окончен". Они: "Так заверши". Я: "Это не так просто, я связал себя слишком строгими обязательствами". Они: "Сделай это при окончательной обработке". Короче говоря, они продолжали настаивать, указывая на ту причину, что типография, которую перевезли из Моравии и начали устраивать в Лешно, должна быть торжественно открыта печатанием этой новой книги и т. д.

^* (Фердинанд II (1578-1637) - император Священной Римской империи с 1619 г., австрийский эрцгерцог из династии Габсбургов. Воспитанный иезуитами, вырос ярым врагом протестантов, проводил политику контрреформации. Возглавлял габсбургско-католический лагерь в начальные периоды Тридцатилетней войны. В 1627 г. издал эдикт об изгнании из Чехии всех протестантов.)

^** (Изгнана была и религиозная секта чешских (богемских, моравских) братьев, к которой принадлежал Коменский. Она возникла в XV в. в Чехии. Ее основателем считается Петр Хельчицкий, который, разочаровавшись в учении католической церкви, стал проповедовать свое собственное учение ("учение о справедливости"), требуя возвращения к первым векам христианства. Приверженцы Хельчицкого вместе с остатками таборитов образовали самостоятельную религиозную общину. В XVII в. при Коменском основными местами их расселения были Польша, Пруссия, Силезия, частично Венгрия (известны богемские братья были и в России, где с XVIII в. жили в Саратовской губернии). Учение чешских братьев на протяжении существования секты претерпевало изменения, в частности было утрачено первоначальное требование сохранения безбрачия. Церковное устройство чешских братьев основывалось на Священном писании: проповедью и причастием заведовали пресвитеры, надзор за церковным благочинием принадлежал епископам, внутренние дела общины решали синоды. Судьба чешских братьев во многом - как это видно и со страниц "Автобиографии" Коменского - зависела (особенно в XVII в.) от общеполитической ситуации в Европе, от соотношения сил между государствами католической и протестантской ориентации.)

40. И так сталось, что книга вышла в 1632 году, с названием несколько измененным. Дело в том, что кто-то обратил мое внимание на то, что такая книга, охватывающая весь латинский язык, уже существует. Написана она ирландскими священниками и называется "Дверь языков"; просмотрев ее, мы, однако, увидели, что она написана без тематического упорядочения, ибо двенадцать ее разделов, по сто предложений каждый, содержали лишь разрозненные слова всего языка. Я сказал: "Это нечто иное!" Но они мне все-таки советовали назвать книгу "Дверь языков открытая, или Рассадник" и т. д. И такой она вышла в Лешно, вскоре затем в Гданьске (с немецким и польским переводами), а в Лейпциге к ней добавили (учителя) новый эпитет - "золотая". Этот эпитет сохранили и в других изданиях; вышли также переводы на всех основных европейских языках; такой успех был для меня совершенно неожиданным, даже во сне не мог присниться.

41. К этому добавились письма от ученых мужей из разных стран, в которых они поздравляли меня с новым открытием и побуждали меня отважиться на еще большее. Среди них был директор школы в Гольдберге, суперинтендант церкви престарелый господин Винклер. Он написал, что, по его мнению, заря нового метода засияла тем желаннее, чем безнадежнее о нем прежде мечталось. Ибо, желая обновить свою школу, пострадавшую от военных бурь, они послали одаренного молодого человека, Мартина Мозера, в Германию к Вольфгангу Ратке^*, который в своих сочинениях публично восхвалял некий новый метод собственного изобретения. Однако несмотря на то, что Мозер жил у него целых два года, он не смог у него ничего перенять: так ревностно, мол, скрывает свои новшества Ратке, не желая никому раскрывать свою тайну - разве лишь в том случае, если какой-нибудь король или князь купит ее за большие деньги. "А разве так поступали апостолы, пророки, сам Христос? Ты следуешь им, любезный Коменский, и все свои мысли всем раздаешь бесплатно. Наш Мозер почерпнул из них столько света, что мы здесь творим уже настоящие чудеса благодеянием твоего золотого метода (с помощью твоей "Двери языков" и "Грамматики"), в чем ты сам сможешь убедиться по тем образцам, которые он по моей просьбе посылает тебе. Радуюсь за своих внуков" и т. д.

^* (Ратке, Вольфганг (Ратихий) (1571 -1685) - немецкий педагог. В 1612 г. представил съезду немецких князей во Франкфурте-на-Майне мемориал, где изложил свои мысли относительно реформы школы и общества.)

42. Вскоре после этого прибыл из России ясновельможный воевода белзский, палатин граф Рафал Лещинский^* и, призвав меня к себе, расспрашивал обо всем. Я показал ему "Дидактику", написанную тогда только на родном языке. Внимательно рассмотрев ее, он сказал: "Вижу, что машина готова к движению, и ей нужен лишь тот, кто приведет ее в движение". И, мол, разумеется, им должен быть я. Воздав благодарение Богу и столь могущественному покровителю, я изложил, что для этого необходимо; я полагаю, что перед латинской "Дверью" нужно построить "Преддверие", а за ним возвести "Дворец", а потом "Дворец авторов"; затем составить более совершенные словари и грамматические правила. Для быстрого осуществления всего этого нужен один или два преданных и усердных помощника; и я назвал упомянутого Мозера и Давида Вехнера. Покровитель охотно согласился и приказал призвать обоих; и я призвал их, но судьба распорядилась иначе. Ибо вскоре, во время чумы, опустошившей Силезию, Мозер отправился к праотцам; вскоре за ним последовал и наш покровитель, разбитый параличом. Но я (раз уж меня подвигли на эти деяния) счел нужным перевести свою "Дидактику" с родного языка на латинский и сделал это.

^* (Лещинский, Рафал (1579-1636) - граф, воевода белзский. Протестант по вероисповеданию, Лещинский многое сделал для защиты интересов разноверцев, заслужив прозвище "папы польских кальвинистов". Начальное образование получил в школе чешских братьев, затем в Гейдельберге, Страсбурге. Путешествовал но Европе. После битвы при Белой Горе в 1620 г. оказал гостеприимство беженцам из Чехии и Силезии. В принадлежавшем ему г. Лешно нашли приют многие чешские братья, в том числе Коменский. В 1631 г. завел в городе типографию.)

43. Потом случилось так, что нечаянный гость (австрийский барон Я. Л. В.^*, по религиозным мотивам живущий в изгнании в Польше) сообщил мне неожиданно новые подтверждения интереса ко мне. Он сказал, что возвращается из Вены и что многие послы немецких князей и общин спрашивали его там, над чем работает Коменский после издания "Двери языков", и, к стыду своему, он, мол, не мог ничего сказать о том, что происходит в Польше, хотя сам прибыл из Польши. Посему, мол, решил он завернуть на обратном пути ко мне, желая все узнать лично; и просит меня ничего от него не скрывать. Я дал ему прочесть свою уже переведенную "Дидактику" в том виде, как она напечатана во "Всеобщих трудах дидактических", т. I. Возвращая ее через два дня мне, он советовал изменить заглавие посвящения на следующее: Императору римскому, всем королям, князьям и общинам христианского мира и т. д. Я ему ответил с улыбкой: "Сударь, тот, кто начинает петь с высокой ноты, должен либо обладать хорошим голосом, либо быстро умолкнуть". Он: "Иезуиты стали властелинами мира, овладев школами, хотя у них нет ничего подобного этим работам". И посоветовал создать дидактическое общество, предлагая самого себя в помощники, особенно по математике, которую весьма хорошо освоил. Но, увидев, что я слишком опасаюсь таких предприятий, перестал настаивать и ушел.

^* (Барон Я. Л. В.- Поклонник системы Коменского Ян Людвиг фон Вольцоген (1599-1661), активный пропагандист арианства в Польше.)

44. Видя, однако, что подобные призывы исходят от все новых и новых лиц, я начал размышлять: "Такие предложения не возникают на пустом месте, на проявления столь высокого признания нужно ответить, если Бог благословит, новым делом, большим и лучшим". И ниспосланы были мне такие мысли: если было признано прекрасной идеей учиться словам языка, исходя из предметов природы, то не будет ли еще прекраснее учиться самим предметам, исходя из слов, уже ранее познанных. То есть, как только юношество при помощи "Двери языков" научится различать предметы по внешнему виду, нужно его приучать постигать внутреннюю сторону предметов, а также понимать, что является сутью того или иного предмета. У меня росла надежда, что это можно сделать путем кратчайших и точнейших определений предметов и что это будет намного целесообразнее, чем до сих пор считалось. Ибо я наблюдал, что люди не говорят, а попугайничают, т. е. не переносят из мысли в мысль предметы или суть предметов, но обмениваются между собой непонятными, или малопонятными, или неправильно понятыми словами. Так поступают не только простолюдины, но и полуобразованная публика; и, увы, что особенно достойно сожаления, большинство образованных людей; причина же та, что в словах есть бесконечно много омонимов, а по отношению к предметам почти постоянное незнание их природы (т. е. внутренней сущности каждого предмета). Ибо, когда учебник называет Бога, ангела, человека, сатану, закон, грех, добродетель, порок и т. д. и даже когда люди о предметах материальных говорят: свет, тьма, вино, вода, ветер, холодное, теплое, также: голодать, есть, пить, переваривать, спать или бодрствовать и т. д., не знают, что есть по своей сути и как возникает то, что они называют. Из этого можно заключить, что нет большой разницы в том, каким языком кто изъясняется (варварским или просвещенным), ибо все мы не что иное, как звучащий металл или звенящий колокольчик, пока мы произносим слова, а не предметы (т. е. словесные оболочки, а не ядро представлений).

45. Итак, я полагал, что будет очень полезной некая универсальная книга, которая бы сама преподносила все необходимое таким образом, чтобы ничто не могло остаться нераскрытым. При этом в такой последовательности от начала до конца, дабы одно не заслоняло другое, чтобы каждый предмет был освещен всесторонне и потому правильно виделся и понимался. Причем, наконец, с такой точной правдивостью целого и частей его, чтобы из самого предмета было ясно, что все сказанное о нем справедливо в теории и логических построениях, в практике и осуществлении и в использовании и употреблении везде, причем с надлежащим различением и определением отношений между предметами, как они есть, представлениями о них, как они возникают в голове, и словами как средством передачи мысли от головы к голове. Я начал надеяться, что такая книга, если бы ее удалось составить надлежащим образом, будет некиим всеобщим противоядием от незнания, хаоса, призраков и ошибок. Равным образом противоядием от поверхностной любознательности мысли, если бы в ней рассматривались лишь необходимые для жизни предметы, чтобы в конце концов пресечь раз навсегда всеобщее сетование: не знаем необходимого, потому что научились ненужному.

46. Взвесив все это, я принялся писать "Дверь вещей" (или "Врата мудрости настоящей"), дабы увидеть, сколь благосклонен ко мне Бог. Сталось, однако, что в те же дни вышла в Германии книга профессора в Ростоке Петра Лауренберга "Всеобщая мудрость". С нетерпением сравнив с ней свой труд, я не нашел в ней ничего иного, кроме некоего общего обзора аристотелевой философии; а поскольку я считал такое произведение, не содержащее ничего из божественной мудрости и тайны спасения, недостойным столь возвышенного названия, я стал надеяться, что оно подойдет, скорее, к нашему произведению, если в нем искусно будет изложено, как можно достичь счастья в этой и будущей жизни с помощью знания и веры, деяний и надежды. И я продолжал во имя Бога в свободные часы (как и раньше) свой труд, не посвящая никого в свои планы до тех пор, пока не увижу, что получится, или пока не найду искомый метод (определенный и неизменный).

47. Но случилось так, что двое из наших юношей - Даниил Эраст и Самуил Бенедикт, посланные в Англию учиться и снабженные рекомендательными письмами к лондонским проповедникам, были представлены немцу Самуэлю Гартлибу^* (опекавшему в учении нескольких родовитых молодых людей); когда он их спросил, знают ли они Коменского (так как они сказали, что прибыли из Польши), те ответили, что знают. А когда один из них добавил: "Я был его помощником", Гартлиб спрашивает: "Что он теперь делает, после издания "Двери языков"?" Ответ: "Пишет "Дверь предметов".- "Что это будет?" Ответ: "Другое ее название должно быть "Всеобщая мудрость христианская, содержащая классификацию и подлинные свойства всех предметов". Гартлиб: "Вы можете устроить, чтобы к нему попало мое письмо?" - "Можем,- ответили они,- ибо мы обязаны писать ему и извещать его об успехах нашей работы". (Дело в том, что два года тому назад [на большом и торжественном собрании священников и представителей, разбросанных по Польше, Силезии и Венгрии] я был дополнительно включен в состав старейшин, и прежде всего мне доверили попечение о тех юношах, которые в качестве будущих церковнослужителей должны были обучаться теологии.) "Как живет Коменский?" - "Бедно, так же, как и остальные изгнанники". Здесь добрый Гартлиб сначала отменно позаботился о них (найдя для обоих покровителей, благодаря щедрости которых они могли находиться в Оксфорде), а потом написал мне письмо и послал мне средства к существованию, обещая это в будущем, если я сочту его достойным переписки со мной.

^* (Гартлиб, Самуэль (конец XVI в.- 1662) - английский реформатор польского происхождения. Его отец, протестант, спасаясь от преследований, переехал во Францию. С 1628 г. Гартлиб живет в Англии. Среди его друзей - поэт Мильтон, посвятивший ему трактат "О воспитании" (1644). Гартлиб содействовал приглашению английским парламентом в 1641 г. Коменского, чтобы тот своими советами помог делу национального воспитания и учреждению университета. В 1647 г. предложил парламенту проект обширной социальной реформы.)

48. Изумленный отеческой заботой божьего провидения обо мне, я воздал благодарность замечательному человеку, так неожиданно проявившему христианскую любовь ко мне, неизвестному, и к нам, изгнанникам мира. Когда же он (в повторных письмах) просил послать какие-нибудь наметки пансофической книги, я набросал кое-что и послал ему. Однако, не имея в течение трех месяцев ответа, я решил, что эти наброски или потерялись, или не стоят внимания. Но вот вдруг мне был передан какой-то большой пакет книг, посланный мне из Гданьска. Открываю его и вижу "Предвестие пансофических стремлений" Коменского (напечатано в Оксфорде) с предисловием, объясняющим причину издания: ученые мужи так настойчиво жаждали моего наброска, что переписчики не успевали, посему, мол, было необходимо прибегнуть к печатанию. Кроме того, в посланном мне письме он добавил еще две причины: 1. Чтобы мы могли собирать суждения об этом замысле, когда он станет известен образованным людям в разных королевствах Европы и разного вероисповедания; и это, мол, будет полезно во многих отношениях. 2. Чтобы пробудить щедрость у тех, кто может способствовать тому, чтобы столь замечательное дело могло быть претворено в жизнь. Ибо мудрые мужи приходят, мол, к заключению, что для такого дела мало одного человека, тем более что сам Коменский благородно признает, что его оснащение для этого недостаточно. Посему нужно ему определить компаньонов в работе, шесть или восемь ученых мужей, которые бы изо всех библиотек извлекали наиболее существенное и давали ему отобранный материал (чтобы он своим пером приводил его в порядок). Но, мол, для такого труда мало одной человеческой жизни, если он должен быть доведен до совершенства. А потому необходимо в связи с этим создать коллегию, как того желал славный Веруламский^*, предназначенную для всеобщего знания и способствующую приумножению наук и искусств, достойному человеческого рода. Пораженный, я изумлялся, что дело принимает такие размеры; но, привыкши почитать чужие мнения больше своих, я не хотел возражать, да уже и не мог.

^* (Бэкон, Френсис (Веруламский) (1561-1626) - великий английский философ, родоначальник английского материализма. Лорд-канцлер при короле Якове I.)

49. Это произошло в 1636 году; последовали новые оттиски того же "Предвестника всеобщей мудрости" в Лондоне, Париже и в Голландии, а также различные отклики ученых (о которых сообщал мне Гартлиб), по большей части сверх ожидания благосклонные. Таким был отзыв, полученный из одной немецкой академии, в том смысле, что Бог никогда со времени дарования света своего слова не свершал большего благодеяния для рода человеческого, чем тогда, когда внушил одному из простых смертных такие мысли. Другой: Этот план создания книги всеобщей мудрости таков, что не может кому-нибудь не понравиться, разве лишь тому, кто вообще не любит ничего доброго. Третий: Кажется, Коменский обладает какой-то сокровищницей света, которой, однако, он один не в состоянии до сих пор воспользоваться на практике. В том же духе и остальные. Только один-единственный нашелся среди римских католиков, кто выразил свое несогласие,- Декарт^*, увидевший здесь примесь теологии; и среди лютеран - Каловий; мол, вся эта всеобщая мудрость не что иное, как коварное средство для тайного распространения кальвинизма,- ложное подозрение! А один из моих собратьев в Польше наушничал среди священников и покровителей, что это опасная смесь божьих дел с человеческими, христианства с язычеством, света с тьмой, и довел дело до того, что я должен был дважды публично отвечать (сначала перед знатными покровителями церкви в замке в Лешно, а два месяца спустя перед священниками, собравшимися на синоде в лешненском храме); и каждый раз в результате мне было предложено делать уже с одобрения церкви то, что я прежде делал в тайне, и все добрые люди желали успеха доброму предприятию. (Я составил "Толкование пансофических опытов", сделанное ради критиков; это включено в мои "Дидактические сочинения", т. 1, равно как и сам "Предвестник всеобщей мудрости".)

^* (Декарт, Рене (Картезий) (1596-1650) - великий французский философ, математик, физик и физиолог. В основе философии Декарта - дуализм души и тела, "мыслящей" и "протяженной" субстанции. Принимал участие в битве у Белой Горы на стороне императорского войска, после ранения находился в Праге, где познакомился, в частности, с И. Кеплером.)

50. Чувствуя, что такой разнобой во мнениях меня расхолаживает, и все еще питая надежду на Пансофическое общество, я продолжал работать весьма медленно (ибо полагал, что мне уже нельзя будет поступать по собственному усмотрению, пока я не увижу, что будет нравиться множеству этих мужей, более ученых, чем я); да иначе и быть не могло, так как на мои плечи легло руководство лешненской гимназией. (Ибо изгнанники из Силезии, которых в общине было уже большинство, не хотели свою школу соединить с нашей, чего желал светлейший граф, правитель, кроме как при условии, что Коменский станет ректором общей школы.) Между тем Гартлиб сообщал, что у него уже есть два и вскоре три человека, подходящих для совместной работы, и настаивал на общей встрече для распределения обязанностей; то он приглашал меня в Лондон, то в Амстердам или в Гамбург (даже в Штетин, если я пожелаю, или в Гданьск); а он с друзьями прибудет. Однако это не могло осуществиться, так как я уже был привязан к месту в связи с принятой должностью. Наконец в 1641 году, в месяце июне, получаю я от него три письма (одинакового содержания, но тремя разными путями посланные), в которых он настаивал, чтобы я прибыл немедленно (добавив в приписке): "Приезжай, приезжай, приезжай, это во славу божию, не вопрошай долее свою плоть и кровь!" Что я должен был делать? Я сообщил обо всем чешским собратьям - священникам и старейшинам церкви польской, которые как раз собрались в Лешно по своим делам. Они подумали, а потом решили, чтобы я ехал, а руководство школой передал временно проректору и соректору (ибо мне назначили, как это было принято, соректора; лютеране же выговорили право иметь из своей среды проректора); они не должны, мол, знать, куда я поеду и по какой причине буду некоторое время отсутствовать, нужно лишь, чтобы я вернулся как можно скорее; но от первого попечителя школы (человека знатного, воеводы города и лешненского графства) не надо ничего скрывать. Так это и произошло, и он мое намерение одобрил.

51. Я отправился в путь, и только прибыв в Лондон, в день осеннего равноденствия, я понял, в чем дело: меня призвали по решению парламента. Ибо мне показали речь, произнесенную в сейме г. Глауденом (который позднее стал епископом в Экстере, а два года тому назад умер); эта речь была по распоряжению парламента напечатана. К ней (к словам Захарии, гл. 8, 19: "Я превращу для вас пост в веселие, только любите истину и мир") он присоединил следующую вставку (как мне ее перевели с английского на латынь и как она у меня записана в моем путевом дневнике):

"Путь к миру ведет стезями истины. Не надейтесь, что снова достигнете прежнего мира иначе, чем возвращением к любви к древней истине. Истина только одна, как центр; ошибки и обманы разнообразны, они наполнены околичностями и противоречиями, ибо они не меньше, чем с истиной, воюют друг с другом. В этой связи я прошу позволения в столь благородном и представительном собрании рекомендовать вашей великодушной благосклонности столь долго посвящаемые Истине и Миру труды двух великих и всеобщему добру бесконечно преданных мыслителей, Коменского и Дюри^*, оба они прославились своей ученостью, благочестивостью и безупречностью и, как я хорошо знаю, славой своих дел известны большинству этого высокочтимого собрания. Один из них заложил прекрасный фундамент для возведения храма Истины, человеческой и божественной, сверхполезного всему роду человеческому для достижения действенного познания вещей. Второй уже давно тяжкими трудами и усердием продвинул далеко вперед единение и согласие реформированных церквей (благодеяние, которое трудно переоценить) и добился признания многих великих теологов. Однако два этих чудесных ростка едва не засыхают, ибо им не хватает общей помощи для достижения столь возвышенных целей - к большому стыду времени нынешнего и во вред - и немалый - будущему. Итак, я предлагаю вашему мудрому вниманию: не было бы деянием, достойным вашего имени и добродетели сословия и церкви, пригласить сюда этих мужей, непосредственно наблюдать за их благородными усилиями, воздать им должное и т. д. Если Бог подвигнет вас на этот шаг,; да не отпугнет вас от этого замысла расстояние, отделяющее их 4 (один живет сейчас в Польше, а другой - в Дании)". И т. д.

^* (Дшри, Джон - шотландский священник, активно участвовавший в борьбе за равноправие евангелических вероисповеданий. В 1636 г. его секретарем стал приемный сын Коменского - Петр Фиг ул.)

Воздав господину Глаудену за его речь, парламент приказал опубликовать ее и пригласить обоих вышеупомянутых.

52. Когда я прочел это, я сказал: "Вы действовали, друзья, скорее осторожно, нежели искренне, скрывая эти вещи от меня; если бы я знал это заранее, я не уверен, нашлось ли бы у меня столько мужества, чтобы позволить вытянуть себя на такую большую аудиторию, но теперь я в вашей власти. И все-таки прошу вас, хотя меня здесь никто не знает и даже на корабле не было, никого, кто бы меня знал (за исключением моего юноши), разрешите мне и здесь остаться инкогнито, будем эти несколько дней встречаться только друг с другом, ибо я должен вернуться". Они: "Это невозможно в этом году. Ибо король уехал в Шотландию по случаю коронации королевы, а парламент распущен до возвращения короля, осталось только 40 человек для устройства менее важных дел". Хотя эта весть была для меня очень жестока, я, несмотря на это, позволил отвести себя на квартиру, настояв на своем инкогнито.

53. Но на следующий день приходит Гартлиб и сообщает, что мое присутствие - уже не тайна и что он привел с собой портного, чтобы тот быстро сшил мне новое платье по покрою, принятому у английских теологов. Едва платье было готово, мы получили сообщение, что нас приглашает на обед епископ линкольнский (большой поклонник любомудрия). Когда я попал к нему с г. Дюри (которого я уже знал) и с Гартлибом, он спросил, привез ли я с собой свою семью. Я ответил, что об этом меня не просили, а если бы и просили, то это все равно нелегко сделать. Тогда он неприметно отвел моих спутников в свои покои и расспрашивал их, почему это не было устроено по-другому, и наказал им договориться со мной о приезде моей семьи, ибо, мол, иначе невозможно. Что касается обеспечения, то я буду получать от него, пока не последует распоряжения от государственной казны, 120 фунтов стерлингов ежегодно, а другие дадут помимо этого. Затем они выходят ко мне (а к епископу тем временем направилось несколько именитых графов) и обсуждают со мной эти предложения, рекомендуя мне не отказываться от добрых советов. Я ответил, что я сам себ